Пора покинуть судно, Сэр!


Джозеф Конрад

Перевод А. В. Кривцовой

Текст журнального варианта по изданию. Джозеф Конрад. Избранное в двух томах (том 1), М., Гос. изд-во худ. литературы, 1959.

Как-то в субботу вечером, когда я был свободен, матросы попросили у меня лишнее ведро пресной воды для стирки. Мне не хотелось в такой поздний час накачивать воду, а потому я, с ключом в руке, насвистывая, отправился на нос, чтобы открыть входной люк и достать воду из запасного бака.

Запах там, внизу, поразил меня, - он был ужасен. Казалось, сотни керосиновых ламп коптили в этой дыре в течение многих дней. Я рад был выбраться наверх. Матрос, ходивший со мной, закашлялся и сказал: - Чудной запах, сэр. Я небрежно ответил:

- Говорят, это полезно для здоровья,- и пошел на корму.

Прежде всего я сунул голову в четырехугольное отверстие вентиляционной шахты. Едва я поднял крышку, из отверстия вырвался дымок, похожий на негустой туман, на легкое облачко. Воздух был горяч, на меня пахнуло тяжелым запахом керосина и сажи. Я тихонько закрыл крышку. Не было смысла задыхаться. Груз горел.

На следующий день судно стало дымиться уже не на шутку. Этого, видите ли, следовало ожидать - уголь, поначалу безопасный, при погрузке сильно пострадал и походил уже на кузнечный. Кроме того, он намокал не один раз. Лил дождь, когда мы перегружали его с лихтера, а теперь, во время этого длинного рейса, он разогрелся, что и явилось еще одной причиной самовозгорания.

Капитан позвал нас в каюту. Он разостлал на столе карту, и вид у него был несчастный. Он сказал: - Берег Западной Австралии недалеко, но я намереваюсь плыть до места нашего назначения. Правда, сейчас месяц ураганов, но мы все-таки по-прежнему будем держать курс на Бангкок и бороться с огнем. Назад не возвращаться, хотя бы мы все изжарились! Попробуем раньше задушить этот проклятый огонь, устранив приток воздуха.

Мы попробовали. Мы забили все отверстия, а судно все-таки дымилось. Дым выходил из невидимых щелей, пробивался сквозь переборки и крышки, непонятным образом просачивался повсюду тонкими нитями, невидимой паутиной. Он проник в кают-компанию, в кубрик на баке, отравил воздух в надстройках, давал о себе знать даже на грота-рее. Было ясно: если дым выходит, значит - воздуху есть доступ. Это лишало мужества. Огонь потухнуть не хотел...

Мы решили испробовать воду и открыли люки. Огромные облака дыма - беловатые, желтоватые, густые, грязные, удушливые, поднялись до самых клотиков. Команда отступила на корму. Затем ветер отнес ядовитое облако, и мы вернулись и принялись за работу; теперь дым валил не гуще, чем из обыкновенной фабричной трубы.

Мы установили помпу и протянули рукав, но немного погодя он лопнул. Он был так же стар, как и судно,- доисторический рукав, не поддающийся ремонту. Тогда мы стали накачивать воду баковым насосом, таскать ее ведрами, и таким образом ухитрились влить воды Индийского океана в наш трюм. Яркая струя вспыхивала в лучах солнца, падала на подстилку из белого стелющегося дыма и исчезала на черной поверхности угля. Из люка поднимался пар, смешанный с дымом. Мы лили соленую воду словно в бездонную бочку.

Такова была наша судьба на этом старом судне - то выкачивать из него воду, то накачивать; раньше мы извлекали воду, чтобы не пойти ко дну, а теперь отчаянно вливали ее, чтобы не сгореть. А судно ползло вперед: "Делай или умри!" - таким был девиз на кормовом гербе с облезшей позолотой, ползло при ясной погоде. Небо было удивительно чистое, лазурное; море - синее, гладкое, прозрачное - сверкало, как драгоценный камень, растянулось до самого горизонта, словно весь земной шар превратился в один колоссальный сапфир, принявший форму планеты. А по блестящей поверхности великих спокойных вод "Джуди" скользила незаметно, окутанная грязными парами, шла в ленивом облаке, медленно и легко уносившемся по ветру,- в ядовитом облаке, оскверняющем великолепие моря н неба.

Все это время мы, конечно, никакого огня не видели. Груз тлел где-то на дне. Однажды старпом Мэхон, работая подле меня, сказал со странной усмешкой:

- Вот если бы теперь открылась хорошенькая течь, как в тот раз, когда мы вышли из Ла-Манша, - пожар бы прекратился. Я невпопад заметил: - А помните крыс?

Разумеется, он помнил. Я тогда позвал Мэхона полюбоваться зрелищем: в ясную лунную ночь перед выходом нашего только что отремонтированного судна в рейс все крысы почему-то покидали "Джуди"...

Мы тушили пожар и одновременно управляли судном так, словно ничего не случилось. Стюард стряпал и подавал на стол. Из остальных двенадцати человек восемь работали, четверо отдыхали. Работали все, включая капитана. На судне установилось равенство и, если не братство, то, во всяком случае, добрые отношения. Иногда кто-нибудь, опрокидывая в люк ведро воды, выкрикивал: "Да здравствует Бангкок!" - а остальные смеялись. Но большей частью мы были молчаливы и серьезны, и нам хотелось пить. Ох, как хотелось пить! А воду приходилось расходовать осторожно. Порции были строго ограничены. Судно дымилось, солнце пылало... Передайте бутылку!

Мы испробовали все. Мы даже сделали попытку раскопать уголь и добраться до огня. Никакого толку, конечно, не получилось. Человек не мог оставаться внизу дольше одной минуты. Мэхон, спустившийся первым, потерял сознание, и матрос, отправившийся его вытаскивать, тоже лишился чувств. Мы едва вытащили их на палубу. Затем прыгнул вниз я, чтобы показать, как легко это делается. К тому времени они там, наверху, набрались опыта и удовольствовались тем, что выудили меня крюком, привязанным к швабре. Мне не захотелось спускаться за лопатой, оставшейся внизу.

Затем - о чудо! - дым внезапно пошел на убыль. Мы удвоили старания, заливая водой трюм. Еще через два дня дым исчез совершенно. На всех лицах появилась широкая улыбка. Это было в пятницу. В субботу никто не работал; следили за курсом - и только. Матросы выстирали одежду, умылись - в первый раз за две недели - и получили особый, праздничный обед. Они презрительно говорили о самовозгорании и утверждали, что такие ребята, как они, всегда сумеют положить этому конец. Почему-то мы все чувствовали себя так, словно получили большое наследство. Но отвратительный запах гари держался на судне. У капитана Бирда запали глаза, ввалились щеки. Раньше я никогда не замечал, как сильно он сгорблен и искривлен. Он и Мэхон бродили вокруг люков и вентиляторов, втягивая носом воздух. Тут я вдруг заметил, что и бедняга Мэхон очень, очень стар.

Что же касается меня, то я был счастлив и горд, словно принимал участие в великом морском сражении. О юность!

Ночь была ясная. На следующий день моя вахта была с восьми до двенадцати. За завтраком капитан заметил: - Удивительно, как долго держится в каюте этот запах.

Около десяти часов я на секунду спустился с мостика на палубу. Верстак плотника стоял за грот-мачтой; я прислонился к нему, посасывая трубку, а плотник, молодой парень, вступил со мной в разговор. Он сказал:

- Мне кажется, мы с этим нехудо справились, правда, сэр?

И тут я заметил, что этот дурень старается повалить верстак.

Я коротко сказал: "Не надо, Чипс," - и вдруг испытал странное ощущение, нелепый обман чувств: мне показалось, что я каким-то образом очутился в воздухе. Я услыхал что-то похожее на чудовищный вздох, словно тысяча великанов одновременно сказали: "Уф!",- и почувствовал тупой удар, от которого вдруг заныли ребра. Сомнений быть не могло - я поднялся в воздух, и тело мое описывало короткую параболу. Как ни быстро это произошло, но в голове моей промелькнули самые разнообразные мысли, и, насколько я помню, в таком порядке: "Плотник тут ни при чем. Что же это такое?.. Какая-то катастрофа... Подводный вулкан?.. Уголь, газ!.. Ей-богу, мы взлетели на воздух... все убиты... Я падаю в кормовой люк... Там огонь..."

Угольная пыль в трюме пылала красноватым тусклым пламенем. Бесконечно малая доля секунды прошла с тех пор, как покачнулся верстак, а я уже лежал врастяжку на грузе. Я вскочил и выкарабкался наверх с такой быстротой, словно меня подбросило. Палуба была завалена обломками, лежавшими поперек, как деревья в лесу после урагана; передо мной развевался огромный занавес из грязных лохмотьев,- то был грот, разорванный в клочья. Я подумал: "Сейчас повалится мачты" - и поспешил убраться с дороги. На четвереньках я дополз до кормового трапа. Первый, кого я тут увидел, был Мэхон, с глазами, как блюдца, и с разинутым ртом, длинные седые волосы стояли дыбом, окружая его голову серебряным нимбом. Он только что собрался спуститься вниз, когда верхняя палуба начала двигаться, подниматься и на его глазах превратилась в щенки, а он окаменел на верхней ступеньке. Я смотрел на него, не веря своим глазам, да и он глядел па меня как-то странно, испуганно-любопытным взглядом. Я не знал, что у меня нет ни волос, ни бровей, ни ресниц; не знал, что от моих пробивающихся усиков не осталось ни следа, а лицо мое черно, одна щека ободрана, нос рассечен, по подбородку течет кровь. Я потерял фуражку, одну туфлю и в клочья изорвал рубашку. Обо всем этом я не имел понятия.

Я был поражен тем, что судно все еще держится на воде, корма цела, и - мало того - я вижу перед собой живого человека! И ясное небо и невозмутимое море привели меня в изумление. Кажется, я ждал увидеть их извивающимися от ужаса... Передайте бутылку...

Вдруг раздался голос, окликающий судно, - не то он шел издали, не то с неба, я не мог решить. А затем я увидел капитана: он сошел с ума. Он взволнованно спросил меня:

- Где стол из кают-компании? - И этот вопрос подействовал на меня потрясающе. Вы понимаете, я только что взлетел на воздух, весь дрожал от этого испытания, - я не был уверен, жив ли я. Мэхон затопал на него ногами и заорал: - Господи помилуй! Да разве вы не видите, что верхняя палуба взорвалась?

Ко мне вернулся голос, и я пролепетал, словно сознаваясь в каком-то допущенном мною серьезном пренебрежении своим долгом: - Я не знаю, где стол из кают-компании. Это походило на нелепый сон. Знаете, что ему затем понадобилось? Ему понадобилось обрасопить реи. Очень спокойно, словно погруженный в размышления, он настаивал на этом.

- Я не знаю, остался ли кто-нибудь в живых,- чуть не со слезами сказал Мэхон.

- Наверно,- кротко возразил тот,- народу осталось все-таки достаточно, чтобы обрасопить фока-рею...

Старик, оказывается, был в своей каюте и заводил хронометры, когда от сотрясения закружился волчком. Тотчас же,- как он впоследствии рассказывал,- ему пришло в голову, что судно на что-то наскочило, и он выбежал в кают-компанию. Там он увидел, что стол куда-то исчез: верхняя палуба взорвалась, и стол конечно, провалился в кладовую. На том месте, где мы еще сегодня утром завтракали, он увидел огромную дыру в полу. Это было в высшей степени таинственно и поразило его ужасно, а потому все, что он увидел и услышал, выйдя на палубу, показалось ему пустяком по сравнению с исчезнувшим столом. И, заметьте, он тотчас же обратил внимание, что у штурвала никого нет, а его барк изменил курс, - и первой его мыслью было снова повернуть эту жалкую, ободранную, тлеющую скорлупу к месту ее назначения. Бангкок!- вот куда он стремился. Говорю вам, этот тихий, сгорбленный, кривоногий, чуть ли не уродливый человек, благодушно не ведая о нашем потрясении, был велик, охваченный одной идеей. Повелительным жестом он послал нас на нос, а сам стал у штурвала.

Да, вот что мы сделали прежде всего - обрасопили реи на этой развалине! Убитых не оказалось, не было даже тяжело раненных, но более или менее пострадали все. Нужно было их видеть! Иные в лохмотьях, с черными лицами, как у угольщиков, как у трубочистов, с круглыми головами, которые казались остриженными под гребенку, но на самом деле были опалены до самой кожи. Другие проснулись, когда их выбросило из рухнувших коек, и теперь все время дрожали и продолжали стонать даже за работой. Но работали все. Эти парни из Ливерпуля были хорошей закваски, - я в этом убедился на опыте. Ее дает море - необъятный простор и одиночество, облекающее темную, стойкую душу. Да! Мы спотыкались, ползали, падали, обдирали кожу с колен - и натягивали снасти. Мачты держались, но мы не знали, сильно ли они обгорели там, внизу. Ветра почти не было, но длинные валы набегали с запада и раскачивали судно. Мачты могли рухнуть с минуты на минуту. Нельзя было предвидеть, в какую сторону они упадут.

Затем мы отступили на корму и огляделись вокруг. Палуба была завалена досками, лежащими как попало, досками, торчащими стоймя, щепками, кусками дерева. Мачты вздымались над этим хаосом, как огромные деревья над переплетенным кустарником. Между обломками медленно, лениво двигалось что-то беловатое, что-то напоминающее грязный туман. Дым невидимого пожарища снова стал пробиваться наверх, волочась, словно ядовитое густое облако в долине.

Несколько досок, скрепленных вместе, упали на кофель-планку, и один конец их выступал за борт, как сходни, ведущие в пустоту, через глубокое море к смерти, - словно приглашая нас тотчас же пройти по доскам и покончить с нашими нелепыми заботами. И все время кто-то - воздух, небо или призрак, - кто-то невидимый, окликал судно. Один из нас догадался поглядеть за борт, и там оказался рулевой, при взрыве инстинктивно бросившийся в воду, а теперь торопившийся вернуться назад. Он орал и плыл с резвостью тритона, не отставая от судна. Мы бросили ему трос и втащили наверх, мокрого и оробевшего. Капитан отошел от штурвала и встал в сторонке; опустив локоть на поручни и подперев голову, он задумчиво смотрел на море. Каждый спрашивал себя: "Что же дальше?"

Я думал: "Вот это уж не шутка. Хотел бы я знать, что произойдет теперь..." О юность!

Вдруг Мэхон увидел далеко за кормой пароход. Капитан Бирд сказал: - Может быть, мы еще спасем барк. Мы подняли два флага - на международном языке моря они означали: "Горим. Нужна помощь немедленно".

Через полчаса пароход стоял на траверзе, с наветренной стороны, на расстоянии оклика, и слегка покачивался на волнах. Мы, потеряв хладнокровие, все вместе возбужденно орали: "Нас взорвало!" Человек в белом шлеме, стоявший на мостике, крикнул: "Да, да! Хорошо" -- улыбаясь, закивал головой и успокоительно замахал руками, словно обращаясь к испуганным детям. Одна из их шлюпок была спущена на воду; четыре гребца, разбивая волны длинными веслами, направили ее к нам. Тут я впервые увидел матросов-малайцев. С тех пор я их хорошо узнал, но тогда меня поразило их равнодушие: они подплыли к борту, и носовой гребец, удерживавший шлюпку, не удостоил нас и взглядом. Я подумал, что люди, которые взлетели на воздух, заслуживают большего внимания.

Маленький человечек, сухой, как щепка, и проворный, как обезьяна, вскарабкался наверх. Это был старший помощник. Он окинул взглядом судно и крикнул:

- Ох, ребята, нужно вам отсюда убираться! Мы молчали. Отойдя в сторону, он несколько минут говорил с капитаном, - казалось, в чем-то его убеждал. Старик был очень возбужден:

- Мы все-таки дойдем! - свирепо сказал он Мэхону. И погрозил в небо кулаком. Никто не проронил ни слова.

В полдень пароход взял нас на буксир. Он шел впереди, высокий и узкий, а то, что осталось от "Джуди", следовало за ним на конце семидесятисаженного кабельтова, - скользило быстро, словно облако дыма с торчащими верхушками мачт. Мы поднялись наверх, чтобы убрать паруса, и кашляли там на реях. Вы представляете себе, как мы там, наверху, старательно убирали паруса на этом судне, обреченном никуда не прийти? Сверху не видно было палубы за облаком дыма.

Не думаю, чтобы кто-нибудь из матросов рассчитывал спуститься вниз обычным путем. Когда же мы все-таки благополучно очутились внизу, я слышал, как они говорили друг другу:

- Уж я думал, мы все полетим за борт вместе с мачтами. Черт меня подери, если я этого не думал! - Да, и я то же самое себе говорил,- устало отзывалось другое помятое и забинтованное пугало.

И заметьте - это были люди, не привыкшие к повиновению! Постороннему наблюдателю они могли показаться сбродом бездельников, не заслуживающих никакого снисхождения. Что побуждало их к этому - слушаться меня, когда я, сознательно, восхищаясь создавшимся положением, заставлял их старательно убирать паруса? Они не были профессионалами, они не видели хороших примеров, не знали похвал. Ими не руководило чувство долга; все они прекрасно умели лениться и уклоняться от работы, когда приходила охота бездельничать, а это бывало очень часто. Играли ли тут роль два фунта десять шиллингов в месяц? - Они считали свое жалованье ничтожным. Нет, что-то было в них, что-то врожденное, неуловимое и вечное, что-то завершенное, что-то твердое и властное, как инстинкт.

В тот вечер, в десять часов, мы в первый раз увидели огонь, с которым вели борьбу. От быстрой буксировки тлеющие угли разгорелись. Голубое пламя показалось на носу, под обломками палубы. Оно колебалось и как будто ползло, словно огонек светлячка. Я первый его заметил и сказал об этом Мэхону.

- Значит, игра кончена, - заявил он, - нужно прекратить буксировку, иначе судно взорвется разом - от носа до кормы - раньше, чем мы успеем отсюда убраться... Мы подняли крик, стали звонить в колокол, чтобы привлечь их внимание, - они продолжали спокойно буксировать нас. Наконец, Мэхону и мне пришлось ползком пробраться на нос и перерубить топором буксирный трос. Не было времени отдавать его по всем правилам. Возвращаясь на корму, мы видели, как красные языки лижут груды щепок у нас под ногами.

Конечно, на пароходе вскоре заметили исчезновение троса. Пароход дал громкий свисток, огни его описали широкий круг, он подошел к нам и остановился. Мы все столпились на корме и глядели на него. Каждый матрос держал какой-нибудь узелочек или мешок.

Внезапно конический язык пламени с искривленным концом взметнулся вверх и отбросил на черное море светлый круг, в центре которого покачивались на волнах два судна.

Капитан Бирд, неподвижный и молчаливый, несколько часов просидел на крышке люка; теперь он медленно поднялся и встал перед нами у вант бизани.

Капитан парохода крикнул: - Переходите на пароход! Торопитесь! - Благодарю вас! Нет,- сказал наш шкипер.- Мы должны оставаться на судне до самого конца.

- Я не могу больше ждать,- отозвался тот.- Вы понимаете - почта! - Да, да! У нас все благополучно! - Хорошо! Я сообщу о вас в Сингапуре... Прощайте!

Он махнул рукой. Наши матросы спокойно побросали свои узелки. Пароход поплыл вперед и, выйдя из освещенного круга, сразу исчез, так как яркий огонь слепил нам глаза.

И тут я узнал, что буду назначен командиром маленькой шлюпки и так впервые увижу Восток. Мне это понравилось. И верность старому судну тоже понравилась мне. Мы останемся с ним до конца. О, чары юности! Огонь юности - более ослепительный, чем пламя пылающего судна! Его гасит время, более жестокое, безжалостное и горькое, чем море, - и этот огонь, подобно пламени пылающего судна, окружен непроглядной ночью.

Старик, по своему обыкновению, мягко и непреклонно сообщил нам, что наш долг постараться спасти для страхового общества хоть кое-что из инвентаря. И вот мы отправились на корму и принялись за работу, а нос судна уже ярко пылал. Мы вытащили кучу хлама. Чего только мы не тащили! Старый барометр, прикрепленный к переборке невероятным количеством винтов, едва не стоил мне жизни: меня внезапно окутал дым, и я еле успел выскочить. Мы извлекли запасы провианта, бухты тросов, куски парусины; корма стала походить на базар, а спущенные на воду шлюпки, на которые все это грузилось, были загромождены до планширя. Можно было подумать, что старик хочет забрать побольше вещей с судна, на котором он впервые стал капитаном. Он был очень-очень спокоен, но, видимо, утратил душевное равновесие. Вы не поверите: он хотел взять с собой в баркас трос стоп-анкера и верп. Мы почтительно сказали: "Да, да, сэр!" - и украдкой отправили и то и другое за борт. Туда же спихнули тяжелую аптечку, два мешка с зеленым кофе, жестянки с красками - подумайте, с красками!- и кучу других вещей.

Затем мне приказано было спуститься с двумя матросами в шлюпки, заняться укладкой всего погруженного и быть наготове.

Мы все привели в порядок, поставили мачту в баркасе для нашего шкипера, а затем я рад был хоть на минутку присесть. Лицо у меня было в ссадинах, все тело ныло, я ощущал каждое свое ребро и готов был поклясться, что свихнул себе хребет. Шлюпки лежали в глубокой тени, а вокруг море было освещено ярким заревом пожара. На носу вздымалось к небу гигантское пламя. Слышался шум, напоминающий взмахи крыльев и раскаты грома; раздавался треск, глухие удары, из огненного конуса сыпались искры.

Судно было повернуто бортом к волнам, и больше всего мне досаждало то, что при таком слабом ветре трудно было удерживать шлюпки за кормой, где они находились в безопасности; с упрямством, свойственным шлюпкам, они старались пролезть под кормовой подзор, чтобы затем раскачиваться у борта. Они ударялись о корпус, слишком близко подходили к огню, а судно надвигалось на них, и в любой момент могли упасть за борт мачты. Я и два моих матроса изо всех сил отталкивались веслами и баграми, по это бесполезное занятие уже надоело, да и не было смысла мешкать здесь дольше. Мы не видели тех, кто остались на борту, и понятия не имели о причине задержки. Матросы потихоньку ругались, и мне приходилось не только работать самому, но и понукать их, а им больше всего хотелось растянуться на дне шлюпки и махнуть на все рукой.

Прошло с полчаса. Вдруг раздался оглушительный грохот, треск, звон цепей, шипенье воды, и вылетели миллионы искр в трепещущем столбе дыма, косо вздымавшемся над судном. Крамболы сгорели, и два раскаленных докрасна якоря пошли ко дну, унося с собой двести саженей раскаленной цепи. Судно содрогнулось, судорожно заколебалось пламя, и рухнула фор-брам-стеньга. Она мотнулась вниз, как огненная стрела, нырнула и тотчас же выскочила из воды, и спокойно проплыла неподалеку от шлюпок, очень черная на светящемся море.

Я окликнул судно. Спустя некоторое время один из матросов сообщил мне неожиданно бодрым, но заглушенным голосом, словно он пытался говорить с закрытым ртом: "Сейчас идем, сэр", - и скрылся. Долгое время я ничего не слышал, кроме рева пожара. Раздавались также какие-то свистящие звуки. Шлюпки подпрыгивали, натягивали фалини, игриво наскакивали друг на друга, стукались бортами или, несмотря на наши старания, все вместе дружно ударялись о корпус судна. Терпение мое лопнуло, и, забросив трос, я вскарабкался на корму.

Там было светло как днем, я ужаснулся при виде огненной завесы, а жара показалась мне сначала невыносимой. Капитан Бирд, подогнув ноги и подложив одну руку под голову, спал на диванных подушках, притащенных из каюты; отблески пламени дрожали на его лице. А знаете, чем занимались остальные? Они сидели на палубе вокруг открытого ящика, ели хлеб с сыром и тянули из бутылок портер.

На заднем плане огненные языки извивались над их головами, а они, как саламандры, казалось, чувствовали себя превосходно и напоминали шайку отчаянных пиратов. Огонь сверкал в белках их глаз и освещал белую кожу, проглядывающую сквозь дыры разорванных рубах. Все они словно побывали в битве - забинтованные головы, подвязанные руки, колени, обмотанные грязными лохмотьями, - и каждый сжимал между колен бутылку, а в руке держал кусок сыру.

Мэхон поднялся на ноги. Красивая голова, орлиный профиль, длинная белая борода и раскупоренная бутылка в руке делали его похожим на одного из отважных морских разбойников древности, веселившихся на кровавом пиру.

— Последняя трапеза на борту, - торжественно объяснил он. — Мы весь день ничего не ели, и глупо было бы бросать всю эту провизию. — Потом он указал бутылкой на спящего шкипера. — Он сказал, что не может проглотить ни кусочка, вот я и уложил его, - продолжал он, а заметив мои вытаращенные глаза, прибавил: - Не знаю, известно ли вам, молодой человек, что он не спал уже несколько суток, а в шлюпках будет не до сна.

- И никаких шлюпок не будет, если вы проваландаетесь здесь долго! - с негодованием воскликнул я. Подойдя к шкиперу, я стал трясти его за плечо. Наконец он открыл глаза, но не пошевельнулся. - Пора покинуть судно, сэр,- спокойно сказал я. Он с трудом поднялся, поглядел на пламя, поглядел на море, сверкающее вокруг судна и черное, как чернила, вдали, поглядел на звезды, тускло мерцающие сквозь тонкую вуаль дыма на небе, черном, как Эреб.

- Младшие, вперед! - сказал он. И первый из матросов утер рот рукой, встал, пере лез через фальшборт и скрылся. Остальные последовали за ним. Один приостановился, допил свою бутылку и, размахнувшись, швырнул ее в огонь. - Получай! - крикнул он.

Шкипер, безутешный, все еще медлил, и мы ненадолго оставили его одного - попрощаться с первым судном, бывшим под его командой. Наконец я снова подошел и увел его. Как раз вовремя. Железо на корме накалилось.

Перерубили фалинь, и три шлюпки, связанные вместе, отделились от судна. Мы покинули его ровно через шестнадцать часов после взрыва. Мэхон командовал второй шлюпкой, а я - самой маленькой, четырнадцатифутовой. Баркас вместил бы нас всех, но шкипер сказал, что мы должны спасти побольше имущества для страхового общества, - вот как я принял под командование свое первое судно! В моей шлюпке сидели два матроса; мы взяли с собой мешок сухарей, несколько жестянок с мясом и маленький бочонок с водой. Мне было приказано держаться близ баркаса, чтобы в случае непогоды мы могли пересесть в него.

А знаете, что я думал? Я решил при первой же возможности отделиться от остальной компании. Мне хотелось, чтобы ничто не мешало первому моему капитанству. Я не собирался идти с эскадрой, раз мне представлялся случай плыть самостоятельно. Я сам пристану к берегу. Я перегоню остальные шлюпки. Юность, юность! Юность глупая, очаровательная и чудесная!

Но мы не сразу пустились в путь. Мы должны были видеть последние минуты судна. И шлюпки кружили в ночи, поднимаясь и опускаясь на волнах. Матросы дремали, просыпались, вздыхали, охали.

Я смотрел на горящее судно. Под темным небом оно пылало на диске пурпурного моря, прорезанного кроваво-красными отблесками, - на диске сверкающей и зловещей воды. Пламя, огромное и одинокое, высоко вздымалось над океаном, а из вершины его клубился в небо черный дым. Судно пылало неистово, скорбное и величественное, словно погребальный костер, зажженный на море, в ночи, под звездами. Великолепная смерть пришла, как милость, как дар, как награда этому старому судну в конце его трудового пути. Созерцание того, как испускает судно свой дух, поручая его звездам и морю, волновало, словно зрелище великолепного триумфа. Мачты упали перед самым рассветом; искры вспыхнули и закружились в вихре и, казалось, огнем наполнили ночь, терпеливую и зоркую необъятную ночь, молчаливо нависшую над морем. На рассвете от "Джуди" оставалась только обуглившаяся развалина, она тихо плыла под облаком дыма, неся тлеющую массу угля.

Тогда мы взялись за весла, и шлюпки одна за другой, словно в траурной процессии, обошли останки судна. Баркас шел впереди. Когда мы огибали корму, тонкий язык пламени злобно рванулся к нам, и вдруг нос судна стал погружаться, и с шипеньем поднялся пар. Последней уходила под воду уцелевшая корма, но краска уже сошла с нее, потрескалась, облупилась, - не стало букв, не стало слов и непреклонного девиза, подобного душе судна, оно не могло бросить навстречу восходящему солнцу свой символ веры и свое имя.

Мы держали путь на север. Поднялся свежий ветер, и к полудню шлюпки в последний раз сошлись вместе. На моей не было ни мачты, ни паруса, но я сделал мачту из запасного весла, а парус смастерил из тента, использовав вместо реи - багор. Пожалуй, такой парус был не очень-то подходящим для шлюпки, но я имел удовольствие убедиться, что и с ним могу обогнать своих спутников, если ветер попутный. Мне пришлось их подождать. Мы поглядели на карту, вместе позавтракали сухарями с водой и получили последние инструкции. Они были несложны: плыть на север и по возможности держаться всем вместе.

- Будьте осторожны с этим штормовым парусом, Марлоу. - сказал капитан. А Мэхон, когда я гордо проплыл мимо его шлюпки, наморщил свой горбатый нос и крикнул: - Вы очутитесь с вашим судном на дне, если будете зевать, молодой человек! Старик он был язвительный! Пусть же глубокое море, где он спит теперь, баюкает его нежно, баюкает ласково до конца времен.

Перед заходом солнца ливень прошел над двумя шлюпками, оставшимися далеко за кормой, а после этого я потерял их из виду. На следующий день я все так же сидел, управляя шлюпкой - своим первым судном, а вокруг были только небо да вода. После полудня я увидел далеко на горизонте верхние паруса какого-то судна, но промолчал, а мои матросы ничего не заметили. Вы понимаете, я боялся, не возвращается ли оно на родину - на запад, а мне вовсе не хотелось поворачивать вспять у самых врат Востока.

Я держал курс на Яву, - еще одно волшебное слово, такое же, как Бангкок!

Я плыл много дней. Мне нет нужды рассказывать вам, что значит плыть по морю в открытой шлюпке. Помню ночи и дни штиля, когда мы гребли, гребли, гребли, а шлюпка, как зачарованная, казалось, стояла на месте, обведенная кругом горизонта. Помню жару, помню ливни, заставлявшие нас до изнеможения вычерпывать воду (но наполнявшие наш бочонок), помню последние шестнадцать часов, когда рот стал сухим, как зола. А рулевое весло моего первого судна то и дело взлетало над волнующимся морем. До сей поры я не знал, какой я молодчина. Помню осунувшиеся лица, поникшие фигуры моих двух матросов, и помню свою юность и то чувство, которое никогда уже не вернется: мне чудилось, что я могу жить вечно, переживу море, землю и всех людей,- обманчивое чувство, влекущее нас к радостям, к гибели, к любви, к тщетным усилиям - к смерти. Торжество силы, пламя жизни в горсточке праха, пламя в сердце - пламя, которое с каждым годом тускнеет, становится холоднее и гаснет, - гаснет слишком рано, слишком рано, раньше, чем сама жизнь.

Таким я вижу Восток. Я видел сокровенные его уголки, заглянул в самую его душу, но и теперь я всегда вижу его с маленькой шлюпки, вижу очертания высоких гор - голубых и далеких утром, туманных в полдень, зубчатых и пурпурных на закате. Я ощущаю в своей руке весло, а перед моими глазами - видение палящей синевы моря. И вижу бухту, широкую бухту, гладкую, как стекло, и полированную, как лед; она мерцает в темноте. Красный огонь горит вдали, на темной полосе суши, а ночь мягкая и теплая. Ноющими руками мы поднимаем весла, и вдруг - дыхание ветра, дыхание слабое, теплое, пропитанное странным ароматом цветов и запахом леса, вырывается из тихой ночи - первый вздох Востока, коснувшийся моего лица. Этого мне не забыть! Вздох неосязаемый и порабощающий, как чары, как шепот, сулящий таинственные наслаждения.

Мы гребли эти последние одиннадцать часов. Гребли двое, а тот, чья очередь была отдыхать, сидел на руле. Мы видели в бухте красный огонь и держали курс на него, догадываясь, что заходим в какой-то маленький порт. Мы миновали два спящих на якоре судна с высокой кормой, я приблизились к огоньку, теперь сильно потускневшему, ударились носом о выступ пристани. От усталости мы не видели ничего. Мои матросы побросали весла и, словно трупы, повалились с банок. Я привязал шлюпку к свае. Ласково журчал прибой. Берег был окутан душистым мраком; вырисовывались смутные массы - быть может, колоссальные куны деревьев - немые и фантастические тени. У подножия их слабым призрачным светом мерцал - полукругом - берег. Не было видно ни огонька, не было слышно ни шороха, ни звука. Таинственный Восток раскинулся передо мной - ароматный, как цветок, молчаливый, как смерть, темный, как могила.

А я сидел несказанно усталый и ликовал, как победитель, бодрствующий и зачарованный, словно перед лицом глубокой роковой тайны.

Он отхлебнул из стакана.

- Ах, доброе старое время, доброе старое время... Юность и море! Чары и море! Славное сильное море,- соленое, горькое море, которое умеет нашептывать и реветь и убивать... Он снова хлебнул вина.

- Что же чудесней - море, само море, или, может быть, юность? Кто знает? Но вы - все вы получили кое-что от жизни: деньги, любовь - то, что можно получить на суше. Скажите же мне: не лучшее ли то было время, когда мы были молоды и скитались по морям... Были молоды и ничего не имели, а море не дает ничего, кроме жестоких ударов, и нет-нет предоставит вам случай почувствовать вашу силу... Только это и дает оно вам, о ней-то все вы и сожалеете!

© ЗАО КПНП Журнал "Катера и Яхты" 1963-2003

Рейтинг@Mail.ru
На главную страницу
Rambler's Top100